Jun. 23rd, 2017

 Виллибальд Алексис

Анкламское привидение

В ночь с 9-го на 10-е октября 17.. года в городе Анклам появилось привидение. В Анкламе такое случилось впервые. Свет от луны был слабым по случаю новолуния. Бургомистр Андреас выглянул из верхнего окна своего двухэтажного дома. С двенадцатым ударом городских часов, примерно в тот час, когда прибывает почтовая карета из Грейфсвальда (по которой некоторые сверяли часы), возникло привидение. Сначала послышались шаги как от тяжелых железных сапог, затем из-за угла показалась фигура человека в темном плаще, идущая по широкой улице. Её увидел также жестянщик Фогельбауэр, вынужденный встать с постели по причине несварения желудка. Его супруга спросила, почему он не вернется в постель, чтобы не замерзнуть. Ничего не ответив, он поспешно нырнул в теплые подушки. Его руки и ноги сильно дрожали, и жена всю ночь о нем беспокоилась, однако он не позволил ей отправиться к аптекарю. Только на рассвете он признался ей, что видел, как по улице прошла гигантская человеческая фигура, остановилась перед домом бургомистра и посмотрела вверх. При этом его плащ распахнулся и стали видны блестящие доспехи. Другие же люди сочли это плодом фантазии, вполне естественной у жестянщиков.

Привидение прошло далее. Большинство видевших его полагали, что в его походке есть некое неудовольствие. Относительно цвета плаща мнения разошлись: синий или черный? Привидение прошло (по свидетельству очевидцев) по переулку, к рынку, мимо церкви, вдоль городской стены и до угла. Затем служащий городского совета Элиас Тамс видел, как оно снова, как сказано выше, отправилось на улицу, где жил бургомистр. Твердо установлено и хроники это подтверждают, что никогда человек в плаще не бродил по улицам Анклама об эту пору.

Когда бургомистр отправлялся на покой, он услышал три продолжительных удара в дверь. Вначале, поскольку почти только у него одного был дверной молоток, он решил, что стучат в его дверь. Поэтому он крикнул дочери, чья спальня находилась на первом этаже, чтобы она разбудила служанку. Но света в её комнате уже не было, поэтому он подумал, что она заснула за чтением романа, и встал сам.

Это был полный отчет о привидении. Всё остальное основано на ненадёжных показаниях. Наискосок от дома бургомистра стоит другой дом. В этот-то дом и стучала таинственная фигура, увиденная бургомистром. Однако, этот дом был необитаем и обветшал. Столяр Энциг купил его незадолго до начала войны. Когда столяр отошел в мир иной, дом был продан с аукциона. Но новый покупатель не выплатил денег, после чего при повторной продаже покупателя не нашлось. Поэтому дом стоял пустым и запущенным, и городской совет судился с бюргерами из-за издержек по сносу дома. В связи с войной никто в Анкламе не желал заняться его восстановлением.

Та самая дверь, в которую никто не входил больше года, отворилась на глазах у бургомистра, в дом вошло привидение, а дверь снова захлопнулась. Тамс, служитель городского совета, как раз на прошлый Михайлов день навесил на замок печать совета, а ключ находился либо в ратуше, либо у бургомистра. Мысль о воровстве, столь естественная при других обстоятельствах, в данном случае не имела силы, ибо в дом ничего не было, кроме покорёженных стен.

Несмотря на это, вскоре дверь снова отворилась, и из дома вышло увеличившееся в численности  привидение. Первой шла одетая в черное фигура, своего рода лимон в руке; за ней шла фигура, накинувшая плащ по-военному на плечо; с ней рядом ещё одно привидение, но не в черном, а в белом. Напоследок шло ещё одно серое привидение, хромая старушка с фонарем в руке, которая с кряхтением заперла дверь. Дохромав до первой пары, она подняла фонарь вверх по направлению к бургомистру и ухмыльнулась ему. Это так напугало бургомистра Андреаса, что он немедленно закрыл окно и нырнул в перины, потому что это было лицо той ведьмы, которую его дедушка Йоханнес семьдесят три года назад велел сжечь живьём.

Добрый город Анклам так никогда бы и не узнал, где осталось его привидение, если бы в ту же самую ночь (что, однако, выяснилось гораздо позднее) всем известный и часто попадавшийся вор Эрнст Фриценхофер не покусился на кражу из церкви. А именно, когда его примерно через неделю после появления привидения арестовали — что происходило всякий раз, когда в Анкламе что-нибудь пропадало — то нашли не пропавший предмет, а кисть лионского золота, очевидно, от покрывала кафедры в соборе. Будучи допрошен, он согласился на признание.

Имея намерение своровать (однако сам он это слово никогда не применял, более того, при зачитывании протокола он выразил своё возмущение применением этого слова), он вскарабкался по прочной стене, окружавшей церковное кладбище, затем через окно церкви, успешно используя его слабые места, попал внутрь. Оказавшись там, он услышал шум. Двери церкви отворяются и входит что-то, что он не знает, как назвать. В страхе он взлетает вверх по лестнице на кафедру, где и прячется, судорожно ухватившись за кисть покрывала. В течение пяти  минут, пока он там оставался, он ничего не слышит, кроме сопения в темноте и сначала тихого, а затем беспокойного продвижения по церкви. Потом громыхают ключи, двери церкви отворяются, тусклый свет падает на пестрые витражи; открывается также церковный портал и входит длинная процессия. Католический священник в старинном одеянии идет им навстречу, и единственное, что ясно услышал Эрнст Фриценхофер, был голос священника, произнесший: «Что-то вы припозднились».

После этого под алтарем состоялось венчание, но вор почти ничего не слышал, так как священник очень тихо бормотал, и даже холодный пот выступил на его лбу, то есть на лбу вора. Невеста выглядела как ветхая и седая как лунь старушка, одетая в накрахмаленный чепчик и стоячий воротничок. От неё также исходил гнилостный запах, как будто она только что восстала из могилы. Однако присягнуть в этом он отказался. Жених был похож на старую каменную рыцарскую статую. Безобразная старая ведьма так вся и светилась. После обмена кольцами и благословения старуха задула свечу. Послышалось невнятное шарканье ног, зазвенели ключи, вор заявил, что он более ничего не слышал, кроме возгласа: «О, Господи Иисусе!», из чего можно было сделать вывод, что это были христианские призраки.

Позднее он вспомнил, что услышал также почтовый рожок, который мог принадлежать только  Грейфсвальдской почтовой карете, отправлявшейся в Ной-Варп. На тогдашний момент это было единственным, что связывало его с людским миром. Вскоре после этого всё обратилось в прах. Ещё долго сидел Фриценхофер скорчившись на кафедре с онемевшими руками и ногами. Когда он наконец пришел домой — причем он сам не знал, как это произошло — то поклялся никогда больше не идти на кражу в церкви, как вдруг заметил, что держит в руке кисть с кафедрального покрывала, сорванную им от страха. Эта кисть всю жизнь висела у него перед глазами. Где бы он ни пытался приняться за своё дело, в оконных гардинах ему мерещилась эта кисть. Образ фатальной кисти исчез у него из памяти только в Гольштинии, когда он болтался на виселице.

Хотя привидение в своём наиболее развёрнутом виде проявлялось всего лишь на протяжении одного часа, оно оставалось единственным предметом разговоров в течение нескольких недель в добром городе Анкламе. Из-за откровений Фриценхофера народ мучили необузданные предположения, а поскольку каждый житель хотел думать, что он тоже нечто видел, привидение достигло в их представлении больших размеров. Вот на чем строились их догадки: доводы против сторонников реальных объяснений были сильнее. Это не могла быть банда воров: как бы они смогли найти пропитание в Анкламе? Мистические ордена давно вышли из моды. Для похищений во всём Анкламе только один предмет. Наконец, фальшивомонетчики — очевидное объяснение — в те времена уже давно не были в состоянии угнаться за курсом новых монет.

Благодаря признаниям Фриценхофера неестественное объяснение снова стало естественным. Оно одержало верх. Наконец, масс благоразумный городской совет, поскольку естественного объяснения было недостаточно, свыкся с неестественным. У народа и среди бюргеров оно уже давно было в ходу, поскольку теперь вдруг вспомнили, что в этом подозрительном доме уже и ранее видели свет, так как там расквартировывали солдат. Итак, под именем Анкламского привидения это чудо стало известным как в Передней, так и в Задней Померании. Неизвестно почему, но народ стал его именовать «проклятым ротмистром», вероятно потому, что он был последним квартирантом этого дома.

Дело так бы и осталось необъяснённым, если бы магистрат не упомянул его в своём ежемесячном отчете. В Берлине тогда не могли установить существование призрака, тем более в официальных документах. Хотя немалый боевой дух испытывало прусское государство во время семилетней войны, его нельзя было уличить в том, что по нему разгуливают духи. Посему из Берлина в Анклам была направлена специальная комиссия с целью проведения строжайшего следствия.

Жестянщик и служащий городского совета дали письменные показания, остальные жители были также допрошены, и было много чего сказано, хотя и не то, о чем спрошено. Подозрительный дом был обследован и снесён за государственный счет, причем было найдено основание, хотя всего лишь каменное. Странным оставалось то, что бургомистр отказался от половины своих прежних показаний и под присягой заявил только о стуке в дверь черного призрака, а про белого и серого призраков и про фонарь показал, что это было во сне. То же самое заявил вор Фриценхофер, которого заставили поклясться, что «ему всё привиделось во сне». Следствие было прервано нападением шведов, однако оно успело установить, что в ту самую ночь некий человек в черном плаще в грейфсвальской почтовой карете проследовал через Анклам в Ной-Варп. Так что удалось получить по крайней мере тот результат, что пресловутый призрак прибыл в Анклам обычным почтовым дилижансом.

Однако горожане были весьма недовольны работой разъяснительной комиссии. Никто её не благодарил за неизъяснимые труды. Наоборот, некоторые уже тогда были того мнения, что правительство не имеет права разъяснять жителям Анклама их привидение вопреки их воле. Дело дошло до судебного процесса, материалы которого ещё находятся в верховном суде Берлина под рубрикой «Жители Анклама против правительства по поводу их привидения». Были затребованы отзывы от известных ученых. Бистер заявил, что за всем эти кроется систематический заговор иезуитов, которые вначале инфицировали пограничный город королевства, чтобы затем шаг за шагом через Уккермюнде, Пазевальк, Пренцлов проникнуть вплоть до самой столицы. Блаженный Николаи считал всё это фантасмагориями, за которыми прячутся сторонники Сведенборга. Он и сам пытался увидеть во сне привидение, однако, несмотря на все усилия, ему не удалось добраться до лимона. Мориц отказался предоставить отзыв. В первой инстанции правительство проиграло, во второй выиграло. Документы уже лежали в верховном суде, когда правительство приняло решение. Поскольку дело угрожало стать необоснованным — так как, как известно, в третьей инстанции приговор выносится без оснований [a2]  — то выявилось особое брожение, которое в Анкламе никогда не остается безрезультатным, тем более у пивоваров. Опасались того, что пограничный город может отделиться от королевства и провозгласить себя свободным имперским городом. Более осведомлённые беспокоились, что город хочет покориться шведской короне, хотя король Густав Третий и возражал через своих посланников против всякой связи с призраками.

Тут скончался король Фридрих Второй. В Пруссии снова разрешили верить в призраков, и правительство приняло решение не доводить жителей Анклама до крайности. Следствие было отменено, жители Анклама удержали своего призрака, а тайный верховный суд — свой приговор. Но в Анкламе были недовольны бургомистром. Его упрекали в том, что он ради людей оболгал призрака и истину. Раздосадованный, он вскоре отъехал вместе с дочкой в Берлин. Вместе с его отъездом, как он и сам хотел, в дальний уголок Пруссии, в Анкламе исчезла последняя надежда друзей естественности.

Много лет спустя, когда почетных граждан Анклама, живших в ту пору, осталось совсем мало, когда бургомистр Андреас уже давно покоился под зеленой травой на берегу Вислы, когда герои Семилетней войны поседели и выжили из ума, —  в Анкламе вновь произошло нечто, имеющее основание.

В один день умерли первый церковный священник вместе с пономарем, и — вот насколько продвинулась гуманность в то время — их тела перевозили для погребенияв одной похоронной процессии.

Вдова пономаря, глубоко прочувствовав и высоко ценя значение этого факта, уверяла всех с плачем, что это счастливейший день в её жизни.

С кладбища ещё доносился похоронный звон, когда гусарский майор N, многолетний городской комендант, сидел, куря трубку, за кружкой вместе с прочими почетными гражданами. Он относился снисходительно к бюргерам, поскольку оказался жителем города в результате женитьбы на дочери прежнего бургомистра, и ныне пребывал в довольном духе, так как прошло вот уже четыре месяца с того дня, как он отдал ей последний долг. Разговор шел о жизни, смерти и воскрешении из мертвых, а также о святом отце, который якобы был духовидцем.

Наступила полночь, и зал наполнился чадом. Некоторые говорили, что он не был добрым христианином, другие напоминали, что он часто, улыбаясь, заявлял, что он был бы весьма рад явиться после смерти в виде привидения.

Гостям стало не по себе, когда майор отложил в сторону трубку и дал знак к тому, что надо расходиться, ибо в печной трубе завывал ветер, а часы на колокольне пробили полночь. Тут открылась дверь и вошел призрак. Это был святой отец. Он обошел комнату, каждому поклонился, как имел обыкновение делать при жизни, выпил полный стакан пунша, поклонившись коменданту, а затем вышел. Никто ни слова не успел вымолвить, как дверь снова распахнулась, и вошел покойный пономарь. Совершенно пьяный, каким его и видели в последний раз, он похромал вслед за священником, держа в руке лимон. Но как раз перед майором он споткнулся за гвоздь в полу и растянулся во всю длину. С него слетел парик, и все увидели, что это Фриц, придурковатый сын коменданта.

В те времена телесные наказания считались полезными для здоровья, и парень получил вдоволь ударов плашмя саблей. После того как парня, давно уже достигшего зрелого возраста, выгнали в темноту, и он со стоном потопал прочь, вновь вспомнили старые истории о призраках. Вспомнили про Анкламское привидение. Акцизный и помощник священника уверяли, что дело погребено навечно. Но один человек заявил, что покойный священник знал про привидение, а пономарь однажды по пьянке уверял, что ещё видел, как оно бегало по переулкам.

Доселе молчавший гусарский майор вынул трубку изо рта, с хитрой миной разгладил усы и произнес: «Да и я видел».

В испуге все на него посмотрели и спросили, знает ли он, кто был призраком.

Майор выпустил клуб дыма изо рта и сказал: «Сорванец на улице».

Эти слова посчитали бы глупостью, если бы они не принадлежали коменданту Анклама, настаивавшему на своем мнении, что это вопящий на улице сорванец. Когда ему скромно напомнили, что по самым скромным расчетам Фриц в то время ещё не родился, гусарский майор снова хитро ухмыльнулся.

Между тем принесли ещё табаку и приготовили новую чашу дымящегося пуншу. Гусарский майор, ставший благодушным после вдовства и разговорчивым за пуншем, дал следующее объяснение Анкламскому привидению:

«Девятнадцать лет назад мы воевали во шведами в Померании, но не только шведам мы доставляли неприятности.  К тому же в те времена солдатская жизнь была совсем иной. Старого бургомистра Андреаса уже нет в живых, и моя Евсевия, его дочь, — Господи, упокой её душу — не покраснеет в могиле. Она была кругленькая, самая хорошенькая, самая изящная девушка, лучшая танцорка на балах для расквартированных войск, и я точно такой же бравый ротмистр, как мой бездельник Фриц. Всё шло тем путем, каким обычно идет в мире. Зимой на квартирах, весной на коне. Слёзы и слёзы, одной слезинкой больше, одной меньше, думал я. Ну, приходили письма, весьма пригодные для разжигания трубки. Дежурный офицер не имел много времени для чтения писем. Но однажды поздно ночью, когда надо было утром отправиться на небольшой бой, мне на глаза попался клочок бумаги, я всё время перечитывал его при тусклом свете лампы в палатке, и глаза мои порядком намокли, когда я бросился на матрас. Перестрелка закончилась ничем, но всё указывало на настоящую стычку, где будет жарко. В те времена гусарским офицерам трудно было получить увольнительную, тем менее отпуск для женитьбы. Но один выстрел в бою, и мальчишка родится безотцовщиной. В первый раз в своей жизни я написал письма священнику и девушке. С первым было не трудно, как в то время это обычно случалось, и король не стал бы его увольнять с должности за такой пустяк. Но девушка — бог знает, какие сказки ей нашептали няньки и мамки. Она считала, что честная девушка может честно пойти под венец, только если это произойдёт в церкви и в свадебной процессии через весь город. Следовало снизойти к этому её особому желанию. При солнечном свете нельзя было ничего предпринять, при лунном сиянии в глубокой тишине нужно было всё это провести, чтобы уступить романтическим мыслям девушки. Мне было неважно, что она оденет крахмальный чепец, а священник белый стихарь, как во времена Фридриха Вильгельма Первого. Я был болен и уселся в почтовую карету и с двенадцатым ударом часов оказался в Анкламе в виде призрака».

Слушатели покачали головой, и некоторые заподозрили, что он старался сдержаться.

«В этом доме, — продолжал майор, — уже тогда старом и ветхом, я когда-то стоял на квартире. Она ожидала меня там вместе с пономарем и старой ведьмой, поставлявшей за пару золотых любых свидетелей. Ключ она украла из отцовского шкафчика, но самое страшное был сам отец, выглядывавший сверху из окна и способный превратиться в опасного дикаря, если бы он нас обнаружил».

«Но ведьма посветила ему в лицо, — вставил контролёр, — и он узнал женщину, которую его отец велел сжечь заживо».

«Вполне возможно, — продолжил майор, смеясь и затягиваясь от души трубкой. — Ещё десять лет тому назад она была жива, а мы с Евсевией восемнадцать лет тому назад были повенчаны в полночь в церкви.»

«Но правительственная комиссия… —»

«Вернулась с кучей бумаг и длинным носом, потому что поп оказался пройдохой, а старый бургомистр как раз тогда был посвящен в тайну, когда нечего было более скрывать».

«Итак, никакого призрака и не было?» — сказал помощник священника, протяжно вздохнув.

«Ну, один-то был, — ответил майор, вынув трубку изо рта, — тот, который явился мне в ночь перед боем и отправил меня в Анклам».

 



а именно, доводы сторон не предоставляются в письменном виде, -- мудрая предосторожность, возникновение которой вряд ли можно отнести ко временам появления наших законов, когда миром правил философский подход 18-го столетия. "Вечный спор" никогда не улаживается окончательно благодаря основаниям, но благодаря откровению воли. К убеждению невозможно принудить насильственно математическими методами. оно должно быть запечатано печатью авторитета, против которого не помогают никакие адвокатские основания.

 

Profile

klausnick

September 2017

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 12:41 am
Powered by Dreamwidth Studios